На флоте не умеют ни читать, ни писать.

- Где? Здесь? - спрашивает старпом и, размахнувшись, шлепает печать совсем не туда, где скребет бумагу палец командира подразделения.

- Да не там же! - хватается за уши и ноет командир подразделения. - Вот же где нужно было! Здесь же написано! Теперь все переделывать!

- Раньше надо было говорить, - делает себе ответственное лицо старпом и завинчивает печать. Нет, на флоте не умеют ни читать, ни писать. Но зато на флоте умеют расписываться. В любом аморфном состоянии, и даже безо всякого состояния, военнослужащий на флоте не теряет способности рисовать те каракули, в которых даже его родсгвенняки никогда не узнают представителя их чудесной фамилии.

Флот силен своими росписями. Где он их только не ставит. На каких только бумажках он не расписывается. Особенно в журналах инструктажа по технике безопасности. Сколько у нас этих журналов инструктажа - этого никто не знает, и расписываемся мы за этот инструктаж когда угодно. Поднесут журнал в любое время дня и ночи - и расписываемся. Скажут:

- Вот здесь чиркани, - и чирканешь, никуда не денешься.

На огромном подводном крейсере шел пряем боезапаса, машинка торпедо-погрузочного устройства визжала, как поросенок, в тумане, и торпеда ленивым чудовищем сползала в корпус. Среди общего безобразия и суетни взгляд проверяющего непременно нащупал бы Котьку Брюллова, по кличке Летало. Лейтенант и минер Котька был награжден от природы мечтательностью - редкое качество среди славного стада отечественных мино-торпедеров.

- Очнитесь! Вы очарованы! - периодически орал ему в ухо командир. Котька пугался, начинал командовать, и все шло наперекосяк. А потом он опять забывался и в мечтах далеко улетал.

И вдруг он испугался самостоятельно, без командира, ему показалось, что тот крадется к его уху. Котька ошалело взмахнул руками, как дирижер, которого нашло в брюках шило, и одна рука его, вместе с рукавицей, попала туда, куда она никак не должна была попасть, в работающую машинку. Рукавицу затянуло, и Котька заорал. Орал он хорошо, звучно и непрерывно. Он орал и тогда, когда все остановили, а руку выдернули и осмотрели.

На звуки Котьки из люка неторопливо выполз толстый помощник командира с журналом инструктажа по технике безопасности под мышкой. Он был похож на старую, жирную, мудрую крысу, бредущую забрать приманку из лап только что прихлопнутой мышеловкой товарки.

- Не ори! - оказал он негромко и мудро, подходя непосредственно к Котьке. - Чего орешь? Сначала распишись, а потом ори. После этих слов Котька, ошалевший от боли, почему-то перестал орать и расписался там, где была приготовлена галочка.

- Вот теперь, - сказал помощник, убедившись в наличии росписи, - ори, разрешаю, - и так же неторопливо исчез в люке.

Перенесемся через десять лет в ту же лодку, в тот же первый отсек. Что мы видим? Ну, прежде всего, командира первого отсека мино-торпедера Котьку, растерявшего мечты и вояосы, награжденного болью в душе и в желудке, мирно дремлющего в ожидании перевода к новому месту службы, и его отличного мичмана, втягивающего специальной рукояткой торпеду в аппарат.

Все торпедисты знают, как коварна рукоятка. Она обладает обратным ходом. Обратный ход бывает только в лоб. Мичман для чего-то отпустил рукоятку - то ли пот стирал, то ли чесался. Сейчас это уже трудно установить. Рукоятка сделала "бум!" - обратно и в лоб. Посыпались искры, от которых мичман на время ослеп, лицо его с криком превратилось в одну большую шишку.

И что же сделал наш славный командир Котька? Он бросился к... журналу инструктажа. Он лихорадочно нашел нужную графу и увидел, что там нет росписи. Он вспотел от предчувствия. Он подсунул слепому от все еще сыплющихся искр подчиненному журнал, вложил в руки ручку и сказал:

- Не вой! вот здесь... распишись. Мичман перестал выть и расписался наощупь, после этого он был спасен. После росписи его перевязали.